Геворк Башинджагян (1857 - 1925)
Биография
Георг (Геворк) Башинджагян родился 16 сентября 1857 года
в Сигнахи, маленьком уездном городке Восточной Грузии. Четкий и тонкий силуэт родного городка сохранился и в рисунках Башинджагяна.
Мальчик рос в семье, принадлежавшей к тому кругу армянского трудового люда середины XIX века, из которого вырастала в те годы интеллигенция первого поколения и, вырастая, не порывала глубинных связей с укладом жизни, обычаями, мироощущением своего народа. Таков был и отец Геворка, Захарий Башинджагян. Общительный и способный человек, свободно владевший, кроме армянского, еще и русским, грузинским и персидским языками, он состоял проводником и переводчиком при небольших торговых миссиях и караванах, следовавших из Грузии через Армению далее на юг, в Персию. Мать художника, Гаянэ Кулиджанова, учила сигнахских детей грамоте.
Из последнего путешествия в Персию в 1872 году отец не вернулся, и лишь много позже земляки донесли до Сигнахи весть о его смерти. Геворк, в то время ученик уездного училища, подростком оставшись старшим в осиротевшей многодетной семье, вынужден был, помогая матери, искать средства к существованию.
Рано проявившееся увлечение, а еще более благоприятное стечение обстоятельств помогли подростку из уездного городка двинуться в Тифлис и поступить в школу рисования при «Кавказском художественном обществе».
В первые же годы новой тифлисской жизни юный Геворк получает и первые художественные впечатления. В Тифлисе еще живы отзвуки нашумевшей выставки И. Айвазовского 1868 года, тем более что часть картин прославленный маринист оставляет для обозрения в Кавказском музее, в дар городу. Эти пейзажи — «Вид Петербурга» и «Аул Гуниб» — «стали моим первым сильнейшим эстетическим переживанием», — вспомнит Башинджагян много лет спустя в своей «Автобиографии». Расцвет творчества первого армянского портретиста Акопа Овнатаняна также происходит в Тифлисе, в середине века. Его изысканные и строгие портреты Геворк «мог видеть в некоторых тифлисских домах», так же как и картины городской жизни другого художника, портретиста и жанриста, Степано-са Нерсисяна. Отметим это осторожное, корректное «мог видеть» в суждениях современного историка искусства, автора монографии о Г. Башинджагяне: действительно, доступ в богатые дома тифлисских армян был не так прост для сигнахского юноши, а общедоступных картинных галерей или хотя бы выставочных салонов и залов тогда в Тифлисе еще не существовало. Успехи в школе рисования и полученное свидетельство о том, что он «подает несомненные надежды к дальнейшему усовершенствованию и продолжению курса в Академии», дали возможность рискнуть, и в 1878 году Башинджагян отправляется в далекий Петербург попытать счастья. Для вступительных экзаменов Геворк повез с собой несколько работ.
Успешно сдав трудные вступительные экзамены, Башинджагян осенью 1879 года вступает в стены петербургской Академии художеств. Огромное, торжественное здание на Кадетской набережной, во всем своем великолепии, известное юноше по петербургским видовым открыткам, на три с половиной года становится для него домом ежедневной штудийной работы. Впрочем, дом этот не всегда дарил отеческим теплом: в 1882 году, не имея возможности проживать в Петербурге «на 8 р. ежемесячной стипендии, которой едва и на кусок хлеба хватало», Башинджагяй переходит на положение вольнослушателя, надеясь продажей своих картин расплатиться с Академией за право занятий. Его учителем был М. К. Клодт. Художник -— академической школы и человек демократических убеждений, он в конце 1860-х годов выступил одним из организаторов То-варищества передвижников. Сам отличный рисовальщик, Клодт требовал от учеников точной и тщательной проработки рисунка, не прощая небрежности взгляда и руки. И вместе с тем он поощрял этюдную работу, но именно работу, считая, что этюд должен быть едва ли не столь же значительным плодом труда художника, как и картина.
В 1880-х годах уже убедительно заявило о себе и набирало все большую силу воздействия на молодые умы демократическое движение художников-передвижников, смело обратившееся в своем творчестве к проблемам народной жизни. В этот период Академия художеств сохраняла значение профессионально педагогического центра, где начиналось формирование молодых художественных сил народов, населявших Россию. До Башинджагяна здесь уже учились такие художники-армяне, как Агафон Овнатанян, Степанос Нер-сисян, Ованес Катанян; в одно время с ним — А. Шамшинян, Г. Габриэлян,
Э. Магдесьян. В эти же годы в стенах Академии занимались и приехавший с Украины Кириак Костанди, и будущий выдающийся грузинский живописец Гиго Габашвили, и латыш Ян Розенталь.
В годы учения Башинджагяна, в самом начале 1880-х годов, далеко еще было до проведения в стенах Академии важнейшей реформы—создания творческих мастерских. Только десятилетие спустя во главе академических классов встали И. Репин и А. Куинджи. Учась композиции и рисунку 1у М. Клодта, молодой армянский художник самостоятельно открывал для себя и другие авторитеты. Одним из них стал Архип Куинджи. О темпераментной силе воздействия Куинджп на его современников сохранились многочисленные свидетельства. Чем был Куинджн-пейзажист для молодого поколения живописцев, только вступавших в самостоятельную творческую жизнь в начале 80-х годов, пишет в своих воспоминаниях М. Нестеров, учившийся в Петербурге, в Академии художеств, в те же годы, что и Башинджагян. «Я впервые был на выставке,—вспоминал Нестеров, да еще на какой,—лучшей в те времена! Я совершенно растерялся, был восхищен до истомы, до какого-то забвения всего живущего, знаменитой «Украинской ночью» Куинджи». «Волшебником кисти » был этот русский художник и для Башинджагяна. Отголосок влияния Куинджи проявится позже, проступит в некоторых крупных пейзажах Башинджагяна, когда он, свободно распахивая первый план ландшафтного кадра, будет оставлять нам, зрителям, вольную зону вхождения в него — в ясном ли свете горного утра («Севан при восходе солнца», 1894) или же за завесой серебристой дымки тумана, как это сделано в «Дарьяльском ущелье ночью» 1899 года. Еще стояла в зените слава позднего Айвазовского, виртуоза ослепительного («феноменального», как скажет о нем Крамской) романтического пейзажа, в котором взволнованный Достоевский видел «упоение, ...ту вечную красоту, которая поражает в буре», а в Москве его истинный антипод, скромный, но зоркий Саврасов уже открыл ценность пейзажа «обыденного», интимного, лирического. Сейчас нам уже трудно ощутить тот накал страстей, который вспыхивал вокруг такой, казалось бы, нейтральной сферы пластического искусства, каким является пейзаж, — понять, ценой каких страданий открывались истины пространства и времени в мире природы — и не успевшему высказаться во всей полноте гениальному юноше Федору Васильеву, и скорбному и светлому Левитану, и молодому Валентину Серову.
«Какой величественный выход целой творческой плеяды, какое богатство произведений украсили в те годы русское искусство», — писал Башинджагян много позже, в 1913 году, в одном из своих публицистических выступлений в армянской газете «Мшак» («Труженик»), в статье «Светлой памяти П. Третьякова, создателя московской галереи» .
Наверное, восприятие этого богатства было у молодого армянского живописца несколько иным, чем у его русских современников, — может быть, особенно острым, а может быть, и несколько отстраненным, но память на всю жизнь сохранила ему художественные впечатления тех лет так же емко и цепко, как сохраняла, с юности, богатство впечатлений натурных. В мастерской Айвазовского в Петербурге молодой академист Башинджагян бывал не раз. Привлеченный доброжелательностью старого мэтра, которого называл «Виктором Гюго живописи», он особенно дорожил ценностью профессиональной критики своих первых работ, хотя — как напишет художник спустя восемнадцать лет, — от нее, от этой критики, «порою и болело сердце...» . Но жажда постижения секретов мастерства была столь велика, что притягательность познания брала верх над всеми остальными чувствами.
И еще был Эрмитаж, шедевры старых мастеров, «вторая Академия» молодого адепта искусства.
Уже тогда, вероятно, Геворк искал для себя внутреннее оправдание и смысл избранного им жанра — пейзажа, осмысливая природу как глубоко укорененное, естественное чувство дома человеческого. В своих
дневниковых заметках (сложившихся позже в книгу «Из жизни художника») он именно тогда записал: «Красота природы поглощала меня безраздельно, без остатка. В этом была родина».
Приверженность выразительному пейзажному мотиву открывается уже в дипломной «Березовой роще» (1883). Опушка леса и группа деревьев, затененных на первом плане, светлых, с прозрачной и легкой листвой — вдали. Момент летнего дня на опушке выбран любовно и вместе с тем композиционно упорядочен: темные и светлые объекты уравновешены в общем строе небольшого полотна, его вертикальная ось, крупный темноватый ствол перекликается с дальней вертикалью ствола тонкого, освещенного солнцем. И сама их округлость, их «кожаная» телесная гладкость тщательно переданы светотеневой моделировкой. Уроки М. Клодта не прошли впустую. За «Березовую рощу» Башинджагян был удостоен серебряной медали. И все же живописный язык этого полотна еще суховат, точен, но не раскован. Багаж, полученный в годы учения, позволял художнику отправляться в путь, но путь этот ему предстояло пройти по-своему.
Природу родины надо было еще открыть. Весной 1883 года Геворк Башинджагян, «послав последний привет Петербургу, полный радужных ожиданий и надежд», возвращается в Сигнахи. Но возвращение оказалось безрадостным. «Родителей моих уже не было в живых, родного дома я лишился, и места своего под солнцем у меня не было, — писал он. — И только любовь к родине оставалась во мне неистребимой» . Летом и ранней осенью 1883 года художник отправляется в давно задуманное большое путешествие по Кавказу: через Семеновский перевал он проезжает по головокружительной и в то время малодоступной дороге, через дилижанские ущелья — к Севану, а оттуда — в сторону Эривани, Аштарака и Вагаршапата (нынешний Эчмиадзин), и далее — в направлении юго-западных земель Армении.
Вернувшись из путешествия по Армении, он, не задерживаясь в Тифлисе, начинает поход по тем областям Грузии, которые до тех пор были ему менее знакомы. Величественная природа Кавказа открывается ему во множестве своих граней. Собранные натурные впечатления тех лет огромны. Рабочие альбомы художника полны зарисовками видов Армении, Грузии, Северного Кавказа. Вскоре они проступят на его полотнах огромными «окнами в природу». В свободной воздушной перспективе, в тонкой, мягко нюансированной гамме красок вплывут очертания просторов Алазани, зеленых контуров Цхинвали и Кахетии, холмов го-рийского плато, Абастуманской дороги -с ее солнечными бликами, и дилижан-ской — с ее хвойной свежестью и сырыми туманами, и бело-розовой шапкой Эльбруса, и когда-то, в самый счастливый день увиденным снежным двуглавием Арарата... Они утвердятся и множественностью любимого мотива: разными ликами и ракурсами Севанского озера с удивительным, одиноким островом-отшельником в беспрестанной световой переменчивости — от прозрачно-опаловой до густо-кобальтовой.
Осенью 1883 года молодой художник на свой страх и риск, не имея никакой общественной поддержки, открывает в Тифлисе свою первую выставку и показывает на ней шестнадцать пейзажей Кавказа. Это был случай достаточно редкий в культурной жизни тогдашнего Тифлиса. Хотя в Тифлисе конца 1870-х — начала 1880-х годов уже начинали свою самостоятельную творческую деятельность и молодой Гиго Габашвили, основоположник грузинской реалистической живописи, и Романоз Гвелесиани, хотя работали армянские художники старшего поколения — братья Овнатаыяны, Степанос Нерсисян, устойчивой традиции выставок современной живописи, а главное, столь же устойчивого общественного интереса к ним не существовало. Уступая убеждениям друзей об огромной «просветительной» роли его картин, Башинджагян открывает экспозицию на верхнем этаже дома тифлисского коллекционера Сараджева на Дворцовой улице, в центре города. Но что же публика? Скромные пейзажи мало привлекали внимание богатых любителей репрезентативного портрета и салонного натюрморта. «Как часто, заходя на эту прекрасную выставку, я с болью обнаруживал отсутствие кого бы то ни было из почтенных и даже «передовых» слоев нашего общества, — писал корреспондент тифлисской армянской газеты «Ардза-ганк» («Эхо»),— картины родной природы их не интересуют».
Общественное положение человека искусства, художника-станковиста в те годы было на Кавказе еще неопределенным и трудным, моральный статут профессионального творчества далек от престижности. Даже Степанос Нерсесян, имевший свою мастерскую и постоянные заказы, существовал порой в унизительной зависимости от купцов-работодателей. Старый художник пришел на эту первую выставку Геворка. «Опираясь на простую, толстую палку, он прошелся по комнатам, с интересом и внимательно осмотрел картины, сказал своим мягким голосом «есть искра божия» и удалился, но как он меня ободрил...» — вспоминал впоследствии об этом дне художник .
Прдолжение страница1 страница2 |
